Во имя любви к деревьям

В Библии человечество становится самосознательным, когда Адам и Ева съедают запретное яблоко в Эдемском саду. Вы, с другой стороны, поняли, чем хотите заниматься в жизни, благодаря персику. И не просто какой-то персик…

Мне было семь лет, и во время школьных каникул моя мама возила меня в дом моего дедушки в Чезене, Италия. Мы вставали в четыре утра, и я сопровождал его на работу на велосипеде: он копал колодцы и строил фонтаны. В полдень моя бабушка приготовила каппеллетти в бульоне, потому что мы вспотели и нам нужно было что-то легкое и соленое. Затем около четырех часов дня, после окончания работы, мы отправлялись в его сад: небольшой участок земли с овощами, фруктовыми деревьями, кроликами… Мы пропололи почву, ухаживали за растениями, поливали их, а мой дедушка курил сигарету. Однажды я сорвал персик с маленького дерева – это был сорт, который теперь вымер, Беллади Чезена, размером с голову ребёнка, – и откусил его. Я спросил своего дедушку: «Как этот персик может быть таким большим и таким вкусным?» Он посмотрел на меня и сказал: «Если вы хорошо относитесь к природе, природа возвращает вам всё обратно.» Это предложение росло внутри меня. Я начал смотреть на деревья по-другому, залезать на них, стремиться быть с ними и понимать, как они устроены, как они живут.

Ваш дедушка строил фонтаны. Ваш отец проектировал и импортировал терракотовые горшки из Италии в Швейцарию. Вы выбрали работать с садами. Итак, вы перешли от объекта к контексту. От дизайна к архитектуре. Как это произошло?

Мой отец эмигрировал из Италии в Швейцарию, будучи молодым человеком. Он сотрудничал с итальянскими скульпторами для создания лестниц, балюстрад и подоконников. Чтобы удовлетворить потребности швейцарского климата, он начал разрабатывать морозоустойчивые терракотовые горшки, которые успешно внедрил в сады и на террасы по всей Швейцарии. Так родился семейный бизнес. Я изучал промышленный дизайн неподалеку, а затем ландшафтную архитектуру в Лондоне. В 1985 году я переехал на Мауи, Гавайи, чтобы создавать сады для отеля Sheraton. Там природа была почти волшебной. Утром я просыпался, выходил на улицу, принимал душ на свежем воздухе и не возвращался домой до вечера. В том году я занимался серфингом и получил лицензию пилота. Я видел остров сверху, с воздуха, и с воды. Я пытался прочитать это и понять: ветры, вулкан, водопады, тропическое биоразнообразие… Это, возможно, был самый сильный опыт в моей жизни. Но когда мой отец позвонил и сказал, что собирается перестать работать, я решил вернуться и взять на себя управление семейным бизнесом. Первое, что я сделал, — это разбил все малоценные горшки и использовал осколки для создания терракотовой террасы. Это был момент, когда я переместился с объекта на пространство, которое его содержало. И это сработало.

История садов колеблется между контролем над природой и её освобождением. Какой из этих подходов ближе к вашему восприятию? И почему?

Долгое время зеленые пространства воспринимались главным образом как объекты для наблюдения, созерцания издалека, подобно картине. Французский сад, например, основан на широких аллеях и идеально подстриженных живых изгородях – концепции абсолютного господства над природой. В Англии, напротив, многие дома строились рядом с лесами, которые обеспечивали строительной древесиной. Самые величественные деревья, такие как дубы и буки, оставались стоять. Козам разрешили свободно пастись поблизости, формируя более естественный ландшафт. Ближе к дому располагались бы сад, огород и цветы. Для меня это сад. В нем нужно жить, пересекать его, использовать в повседневной жизни. В своей работе я называю эту концепцию «снаружи внутрь»: открытые пространства, созданные для человеческой активности. Обычно люди вызывают архитектора для проектирования виллы, а только потом задумываются о саде. Я предпочитаю рассматривать весь доступный периметр: внешнее пространство как место диалога с внутренним. Иногда достаточно повернуть стену на несколько градусов и слегка подрезать ветку, чтобы наслаждаться тенью дерева, которое действует как естественный кондиционер.

Ваша студия работает над проектами по всему миру. Как вы совмещаете свое поэтическое видение с необходимостью каждый раз адаптироваться к совершенно разному географическому и климатическому контексту?

Куда бы я ни отправился, первое, что я делаю, — это общаюсь с местными ботаниками и узнаю как можно больше о местных и завезенных видах растений. К счастью, у растений есть латинские названия, поэтому понимать друг друга не составляет проблемы. Затем я выезжаю на место: изучаю направления ветра, путь солнца, состав почвы, количество осадков… Начиная с гения места, духа пространства, я стараюсь создать идеальную обстановку для еды, чтения, сна, работы, садоводства… Какой бы ни был контекст — школа, кампус, больница, церковь — я стараюсь согласовать свою работу с тем, что уже предлагает природа. Оттуда каждый раз возникает другой сад: иногда более разнообразный и красочный, иногда зеленее и более лаконичный. Мое — это не украшение, а интеграция. Это подход, который меняет способ проектирования, потому что он предполагает установление отношений и принятие того, что проект никогда не является односторонним актом. Растения нужно не только наблюдать и изучать; их необходимо слушать. Одним из примеров является «Лесная серенада» швейцарской художницы Сары Киффер. Эта захватывающая инсталляция, представленная в Музее деревьев, раскрывает внутреннюю жизнь японской софоры через звуки и движущиеся изображения, созданные на основе данных в реальном времени о растении.

В Музее деревьев сами растения размещены на фоне известняковых стен, напоминающих расписные декорации. Все пространство, кажется, создано для того, чтобы предложить посетителям момент созерцания. Почему?

За последние тридцать лет я спас несколько деревьев, которым грозила вырубка из-за нового строительства. Сначала я посадил их на лугу, затем попросил разрешения перенести их на болотистый участок земли, принадлежащий монастырю. Монахини голосовали анонимно, используя шары: белый шар означал «да», черный шар означал «нет». В итоге все шары в урне оказались белыми, и я получил аренду земли на 99 лет. Я восстановил это, посадив болотные кипарисы, которые поглощают воду из почвы. Затем я продолжил сажать деревья, которые в противном случае были бы выкорчеваны из-за строительства дороги, дома, парковки. Музей представляет собой овальное кольцо длиной 400 метров, как олимпийская беговая дорожка. Снаружи она окружена тисовой изгородью, вечнозелёным кустарником, который всегда символизировал переход между жизнью и смертью. И действительно, внутри находятся все растения, которые сегодня приносятся в жертву: например, дикие яблони, груши и вишни, которые являются предками своих современных эквивалентов, дарящих нам ценные витамины каждый день. Далее, в пруду, плавают осетры – рыбы, которые эволюционировали очень мало, с внешностью динозавров, но они дают нам один из самых необычных продуктов, которые мы знаем: икру. И кроме того, есть работа художника Ричарда Эдмана, которая является комментарием к теме вечности. Я считаю важным показать всё это время в одном месте, чтобы помочь людям понять, что мы находимся в решающий момент: если мы продолжим в том же духе, пути назад не будет, и будущие поколения заплатят за это цену. Но если мы соединяем технологии с природой, интеллект с чувствительностью, то надежда всё ещё остаётся. Устойчивость требует времени – именно того, чего мы слишком часто не готовы дать. Время — это всё.

А монахини – довольны ли они результатом?

Конечно! Недавно я также перепроектировал для них сад при монастыре. Это пространство площадью шесть тысяч квадратных метров. В 1280 году там работали десятки монахинь; сегодня их значительно меньше, поэтому это потребовало переосмысления. Теперь здесь есть монастырь, где выращивают фрукты, овощи и цветы для церкви. Я также добавил пчел и овец, пасущихся на траве. Есть места для чтения и молитвы. Рядом находится фермер с молочными коровами. Монахини видят во мне руку, которая помогает им воплощать их представления о природе в реальность.

А если бы кто-то попросил вас спроектировать райский сад, как бы вы это сделали?

Мой Эдем здесь и сейчас. Я был мальчиком, у которого не было ничего, и даже сегодня я всего лишь садовник. Тем не менее, мне удалось создать Музей деревьев — убежище живых гигантов, свидетелей времени, которые переживут нас на долгие годы.

О Энцо Энеа

Энцо Энеа является основателем компании Enea Landscape Architecture, международной компании в области ландшафтной архитектуры и садоводства, с головным офисом в Рапперсвиль-Йона и филиалами в Цюрихе, Нью-Йорке, Майами и Милане. С командой из 240 сотрудников с различным опытом, отмеченная наградами фирма работает в широком диапазоне масштабов – от частных резиденций до отелей, девелоперских проектов, культурных учреждений и генеральных планов – создавая устойчивый ландшафтный дизайн, который направлен на положительное влияние на локальные микроклиматы и противодействие последствиям изменения климата.